К изучению рассказа Л.Н.Толстого "После бала"

К изучению рассказа Л.Н. Толстого «После бала»

19 апреля 1846 года в актовом зале Казанского университета были устроены «живые картины» в пользу двух бедных воспитанниц Родионовского женского института. В одной из них участвовали студент Казанского университета Сергей Николаевич Толстой и дочь военачальника Варенька Корейш.

История краткого, но сильного чувства Сергея Николаевича к В.А.Корейш легла в основу сюжета рассказа.

Если сюжетная линия рассказа была продиктована воспоминанием о любовной истории брата, то эмоциональная наполненность содержания, несомненно, является собственным переживанием

Л.Н. Толстого.

24 ноября 1903 года (год написания рассказа), отвечая П.И. Бирюкову на вопрос о своих «любвях»,

Л.Н. Толстой, упоминает о самом сильном первом детском чувстве к Сонечке Колошиной, рассказывал: «Потом, пожалуй, Зинаида Молоствова. Любовь эта была в моем воображении. Она едва ли знала что-нибудь про это».

Дочь казанского помещика, подруга сестры писателя, Марии Николаевны, Зинаида Молоствова часто бывала в доме Толстых, где ее любили за живой, пытливый ум, столь гармонично сочетавшийся с какой-то особой, одухотворенной красотой. Вспоминая о Молоствовой спустя несколько лет, Лев Николаевич записал в своем дневнике: «Мне кажется, что … незнание и есть главная черта любви и составляет всю ее прелесть. Как морально легко мне было в это время».

Пройдет много лет, и воспоминание выльется в удивительный рассказ. В рассказе «После бала» две идейно-эмоциональные линии, контрастные, но в то же время тесно сплетенные между собой. Первая линия – чистая, возвышенная любовь, ее «незнание», ее прелесть. Вторую идейно-эмоциональную линию рассказа составило «звериное лицо» эпохи.

Два увлечения, две любви составили сюжетную основу рассказа «После бала». Две юные красавицы – Зинаида Молоствова и Варвара Корейш – послужили прототипом Вареньки Б. Почему же только в 1903 году, спустя пятьдесят с лишним лет, Лев Николаевич обратился к воспоминанию, которое считал одним из лучших в своей жизни. В архиве Льва Николаевича сохранилась подробная афиша «живых картин», разыгравшихся в Казанском университете. Писатель и сам был их участником и свидетелем увлечения брата (однако свидетелем финала Лев Николаевич не был). Увлечение Сергея Николаевича Варенькой Корейш (впоследствии – по мужу Хвощинской) – как момент семейно-биографический – привлекло писателя. К тому же именно в это время он и сам был влюблен, переживал счастливейшие часы, воспоминания о которых, пронесенные через полвека, и послужили основой рассказа, столь причудливо соединившись в восприятии писателя с трагическим переживанием брата, Сергея Николаевича.

И то, что история брата была как бы «пропущена» писателем через нерв пережитого самим. Через нерв выстраданного философского осмысления времени, помогает нам постигнуть не просто трагизм ситуации, но и главную мысль Толстого: высшее счастье, любовное блаженство есть лишь зыбкая тень в этом жестоком мире.

В 1853 году Толстой впервые вернется к казанскому воспоминанию: герой рассказа «Святочная ночь» Сережа Ивин переживает чувство, родственное тому, с которым мы встречаемся в рассказе «После бала». 18 октября 1853 года Толстой записывает в своем дневнике, что он увидел себя во сне в том состоянии души, когда бываешь влюблен. Это еще то первое, робкое движение сердца, когда бываешь «счастлив, блажен, добр,… какое-то неземное существо, не знающее зла и способное на одно добро».

Позже, в 1899 году, в своем романе «Воскресение» Л.Толстой выскажет меткое наблюдение, к которому он пришел в результате собственного опыта: «В любви между мужчиной и женщиной бывает всегда одна минута, когда любовь эта доходит до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рассудочного и ничего чувственного».

Таким образом, сначала ощутив (дневниковые записи о Зинаиде Молоствовой), затем как бы со сторон подсмотрев (Сережа Ивин в «Святочной ночи»), Толстой в конце концов сам выскажет свое определение карровской «любви в бронзовых одеждах» (роман «Воскресение»). И только после этого сложный сплав воспоминаний собственных, воспоминаний о любви брата, «отстраненность» от пережитого чувства, наконец, ощущение, проведенное через мысль, подарит нам легкое, свежее и чистое чувство: « Как бывает, что вслед за одной вылившейся из бутылки каплей содержимое ее выливается большими струями, так и в моей душе способность любви. Я обнимал в то время весь мир своей любовью… И я боялся только одного, чтобы что-нибудь не испортило моего счастья».

Казалось бы, такое обычное для влюбленного состояние: боязнь спугнуть счастье, боязнь чего-то ужасного, трагического, могущего разрушить светлое чувство… Но у Толстого это ощущение окрашено тревогой вполне определенной.

«Около 40-ых годов,- писал А.И. Герцен,- жизнь из-под туго придавленных клапанов стала сильно прорываться. Во всей России прошла еле уловимая перемена, та перемена, по которой врач замечает прежде отчета и понимания, что в болезни есть поворот к лучшему, что силы очень слабы, но будто поднялись – другой тон. Где-то внутри в нравственно-микроскопическом мире повеял иной воздух, более раздражительный, но и более здоровый, наружно все было мертво, подо льдом, но что-то пробудилось в сознании, в совести – какое-то чувство неловкости, неудовольствия; ужас притупился, людям надоело в полумраке темного царства».

Передовая мысль «расправляла крылья», но не только этим можно охарактеризовать эпоху 40-ых годов. Реакция не сдавалась, продолжала отстаивать свои позиции, раскрывая звериную сущность времени. И таинственное «что-то», могущее отравить счастье первой любви героя «После бала», обернулось именно жестокой действительностью. Конкретность врывается в мир счастливых грез героя: « Когда я вышел на поле, где был их дом, я увидел в конце его, по направлению гулянья, что-то большое черное и услыхал доносившиеся оттуда звуки флейты и барабана. В душе у меня все время пело и изредка слышался мотив мазурки. Но это была какая-то другая, жесткая, нехорошая музыка».

Л.Н.Толстой никогда не видел собственными глазами расправу над солдатом, подвергнутым варварскому истязанию. Но если судьба уберегла его от кровавого зрелища, она не могла уберечь его от знания.

Возможно, именно тогда в Казани, услышав от Сергея Николаевича о Корейше, писатель впервые усомнился в справедливости мироустройства, впервые обратился мыслью и чувством к простому человеку с его страданиями, переживаниями. Во всяком случае, всего несколько лет спустя появились первые из «Севастопольских рассказов», где перед нами предстала великая нравственная сила народа, где подлинными героями стали русские солдаты, так незаметно, без громких и пышных фраз жертвующие жизнью.

В критике того времени отмечалось, что своими рассказами Толстой открыл перед читателем совершенно новый мир, он положил начало подлинно реалистическому изображению простого солдата, его психологии, его беспредельного мужества, всей его жизни.

Можно предположить, что казанский период не прошел для писателя бесследно, что к судьбе неизвестного ему татарина, пытавшегося бежать, Толстой мысленно возвращался и тогда, когда писал свои «Севастопольские рассказы», и тогда, когда в 1886 году вспомнил об Андрее Петровиче Корейше в памфлете «Николай Палкин». К этому кошмарному видению, испытанному героем «После бала», приравниваются картины мучений солдат в черновых набросках к «Хаджи-Мурату».

Варварское истязание человека, унижение его достоинства и вместе с тем душевное пробуждение героя, приобщающее его к миру действительности, составило идейно-эмоциональный центр второй линии рассказа «После бала».

«Приближающееся ко мне был оголенный по пояс человек, привязанный к ружьям двух солдат, которые вели его… Дергаясь всем телом, шлепая ногами по талому снегу, наказываемый, под сыпавшимися на него с обеих сторон ударами, подвигался ко мне, то опрокидываясь назад – и тогда унтер-офицеры, ведшие его за ружья, толкали его вперед, то падая наперед – и тогда унтер-офицеры, удерживая его от падения, тянули его назад. И, не отставая от него шел твердой, подрагивающей походкой высокий военный. Это был ее отец…»

Цитата эта принадлежит к такому роду повествований, которые невозможно обрывать: хочется продолжать и продолжать бесконечно… За этими строками – потрясение, выстраданность, величайшей силы обобщение эпохи. «Очевидно, он что-то знает такое, чего я не знаю»,- думает герой рассказа о полковнике. И мысль его поразительно точна: полковник знает обе стороны медали жизни, и не просто знает: своими мыслями, своими чувствами творит он эти стороны. Когда он танцует с дочерью мазурку, он так же предельно откровенен, так же естествен, как и на поле во время истязания солдата.

В 1906 году в рассказе «За что?» Л.Н. Толстой снова вернется к николаевской эпохе, к 30-40-ым годам. И кровавое зрелище надругательства над человеческой личностью столь же причудливо, как и в предыдущем рассказе, переплетенное с историей первой любви Альбины, сквозным мотивом пройдет через повествование.

Впервые об этом расскажет Росоловский, сосланный в Уральск: расправа чинится не над солдатами, а над польскими офицерами-заговорщиками. «Я зажмурился. Он упал, и его унесли. Потом повели второго. Потом третьего, потом четвертого. Все падали, всех уносили, одних замертво, других еле живыми, и мы всё должны были стоять и смотреть. Продолжалось это шесть часов».

Именно этот рассказ заставит Альбину принять решение о немедленном побеге, от этого бежит она, пытаясь спасти мужа, но в конце рассказа Мигурский, выданный казаком, приговорен к «прогнанию» сквозь тысячу палок. Вечное поселение в Сибири – вот финал этого трагического рассказа, примыкающего по мысли и эмоциональному содержанию к «После бала».

Небольшой рассказ, написанный на закате жизни Л.Н.Толстого, «После бала» вместил в себя размышления великого писателя о жестокости эпохи, о первой любви, о музыке. Небольшой эпизод – «живые картины», разыгравшиеся в Казанском университете в апреле 1846 года. Сколько чувств, сколько мыслей должно было возникнуть, окрепнуть, сохраниться в своей свежести, чтобы 57 лет спустя потрясти читателя.